Дума про Тараса

За Каспийскою водою
солнышко садится,
постепенно затихает
крепость на границе.
Офицеры-забулдыги
пьют арак вонючий,
унтера молокососов
чистить ружья учат,
песню воют по-собачьи
ссыльные поляки,
а солдат Тарас Шевченко
скрылся в буераке,
воровато оглянулся -
ищут ли, не ищут? -
и достал листок бумаги
из-за голенища.
Остывающий песочек
ему яйца греет,
образ девы черноокой
над Тарасом реет.
Прислонилась дева к тыну,
лузгает подсолнух,
шелуха поприлипала
к ее грудке полной,
вокруг шеи по-над грудкой
красное монисто.
Тут в Тарасовы мечтанья
Вторгся дух нечистый
и срамное в его мыслях
рисовать заладил,
завладел его рукою,
по мотне погладил,
взял огрызок карандашный -
и полились строки,
как красавицу-дивчину
встретил пан жестокий,
как сманил ее словами
про любовь до гроба,
как сверкали ночью в гае
белым телом оба,
как стонала чорнобрива:
"Мамо, мамо, мамо!"
… Тут нечистый смял картину,
и пошла реклама:
"Вот прокладки, покупайте!
Маде ин Украйна!
Тополиный пух в прокладке -
мягко, сухо, файно!
Вот кондом из Запорожья -
никогда не рвется,
с ним почти любая дева
целкой остается!" --
"Ой, прости, Тарас Григорич! -
завопил лукавый. --
Это из другой эпохи,
виртуальны стравы!"
Тут Тарас крестом широким
трижды обмахнулся
и кругом на всякий случай
снова оглянулся,
запихал свой дрын обратно
под солдатский клапан
и представил, как дивчину
пан поставил раком,
сам себя представил паном,
озорным, богатым,
москалем себя представил,
и жидом пархатым -
в трех обличьях ненавистных
порет он дивчину:
нет, не просто так дивчину -
саму Украину!
Лях, москаль и жид хохочут,
а Тарас рыдает,
на песочек туркестанский
слёзы проливает,
да не одни только слёзы -
козацкое семя
сохнет здесь. А в Украине
кто продолжит племя?
Вновь Тарас дрючок упрятал,
отдышался малость.
Ладно, что делать с сюжетом,
что с дивчиной сталось?
Ну, конечно, наигравшись,
бросил пан дивчину,
а дивчина от позора
ушла на чужбину.
Там кровиночку растила,
да в наймах ходила,
дочку, аленький цветочек,
холила-любила.
Шла через родную волость -
пана повстречала,
только пан ее любезный
не узнал сначала,
а узнал, усы расправил -
и расхохотался,
увез доченьку в хоромы
да и надругался…
Тут нечистый возник снова,
говорит: "Брат милый,
на панов, да москалей
ты убил все силы,
я уже не говорю,
что одни и те же
все сюжеты у тебя.
А новые где же?
Чернобровых всё Оксан
паны с москалями
в думах порют у тебя,
потом с дочерями
апробируют инцест.
Ты однообразен.
Читателю надоест.
Что, ты не согласен?"
Тут повесил нос Тарас
и затряс усами.
"Прав, ох, прав нечистый дух!
Панов с москалями
хватит в думах порицать,
глубь веков пристало
озирать, чтобы понять,
что с Украйной стало.
Мыслью жадной заберусь
дальше Мономаха.
Термин "Киевская Русь" --
то выдумка ляха.
По украинным степям
славяне селились,
да варяги в землях тех
после появились,
назывались "русь" иль "рысь"
налетчики эти,
с украинками еблись,
вражеские дети!
Выйдет дивчина за тын -
тут варяг подскочит
и как рысь на спину ей
с хриплым ревом вскочет.
На 15 лет в поход
вдруг уйдут варяги,
а вернутся - мнут своих
дочерей в овраге".
Тут на миг себя Тарас
викингом представил,
как на дочку он залез,
как дрючок ей вставил…
Но могучею волной
смыло ту картину,
и свободной, вольной он
видит Украину,
как державный Киев-град,
весь в дворцах стеклянных,
подчинил, перемолол
москалей поганых,
на наречии родном
песни здесь поются,
с украинцем, не с паном,
девчата ебутся.
Москали же, что в Москве,
с нехристью скрестились,
чурбаны-татаровья
из них получились,
а украинский скинхэд
охраняет расу.
Битва за тела девчат
видится Тарасу:
вот чернявый москалек
вспрыгнул на хохлушку,
тут же хлопец - пику в бок
и откинул тушку,
сам на дивчину прыг-скок,
завертелось дело.
Не родится москалек,
а родится белый,
или дивчина-краса
вскорости родится,
чтоб потомок козаков
мог на ней резвиться.

…Над Каспийскою водою
рассвет занимается,
рядовой Тарас Шевченко
в крепость возвращается,
светом вольной Украины
полыхают очи.
Нет, не зря за тем барханом
грезил он все ночи.
Украина, мать родная,
будешь ты свободной!
Крым с Херсонщиной прихватишь
у Руси безродной,
Львов с Волынью не вернешь
ни немцу, ни ляху
и в семье народов вольных
всех пошлешь ты на хуй.