Любовная Лирика : Поэзия : Эротика в стихах : Юмор : Стихи о Любви - Орден Куртуазных Маньеристов. Официальный Сайт

Филипп Боклерк: "Избранники, или мужество игры"

Которой мудрость несравненна
Дала учености плоды.

Итак, мы установили, что последовательность фаз развития вкуса имеет одной из причин те изменения, которые претерпевает очередной вырвавшийся вперед класс и порожденная им интеллигенция. Личностное начало, сперва практически в нем (классе) отсутствующее за вредностью, затем растет, дорастает до бунта против породившего его общества и, наконец, мирится со своим антагонистом на пороге гибели данной общественно-культурной формации. И весь этот процесс отражается в эстетике. Эта, социальная, причина - важнейшая, но не единственная. Вторая - и тоже важнейшая - гносеологическая. А состоит она в том, что в процессе освоения мира ни человек, ни общество не могут перепрыгнуть через очередную ступень своего духовного развития. Поступательный характер этого развития не позволяет им, образно говоря, начать с увлечения рококо, чтобы затем "дозреть" до классицизма. Всегда только наоборот.

В предыдущей главе мы рассмотрели развитие вкуса в координатах "личность - общество".

Рассмотрим теперь его в координатах "разум - чувство", Простейшие примеры. Великий Пушкин почему-то не начал свой путь к славе ни с шедевров реалистической прозы, ни с шедевров лирики, ни даже с романтических поэм, а именно с сугубо-рассудочных и посредственных в художественном отношении стихов "Деревня" и "Вольность". А великий Лермонтов, несмотря на преклонение перед Пушкиным, имея перед глазами уже свершившихся "Онегина", "Повести Белкина" и "Капитанскую дочку", не пишет реалистических эпопей в прозе и стихах, а пишет романтических "Демона", "Мцыри", кавказские поэмы и решает в романтическом ключе "Героя нашего времени". Хотя движение в сторону реализма его творчество, несомненно, обнаруживает и этим, вероятно, и окончилось бы, живи Лермонтов еще лет пять.

О чем это говорит? Да опять-таки о том, что даже самые великие из нас стоят в каждой точке своего развития перед определенным порогом понимания, перешагнуть через который по своему произволу не в силах.

Есть ли некая закономерность в том, перед каким именно порогом мы останавливаемся? Да, есть.

Как эмбрион, прежде чем стать младенцем, повторяет в своем развитии все стадии развития животного мира в целом, так и духовное наше существо, развиваясь, повторяет одну за другой стадии, которые уже прошло то общество, к которому оно принадлежит. Классицист Сумароков, хоть он тресни, при всей своей гениальности не мог сделаться ни романтиком, ни даже сентименталистом. Но вот сентименталисты Карамзин и Муравьев прошли через отчетливо классицистский тренинг, хотя в романтиков так и не превратились. А уже Пушкин не мог не побывать и тем, и другим, и третьим, прежде, чем пришел к реализму. Анализ критических работ Чернышевского, Писарева и иже с ним показывает: у них просто отсутствовало, не развито было то чувствилище, которым можно было бы адекватно воспринимать Пушкина и Тургенева. Чего уже не скажешь об Анненском или Григорьеве. И т. д. (по кругу).

Восхождение по лестнице литературно-художественного постижения мира и человека происходит, как видим, в соответствии все с той же божественной триадой Гегеля. В виде тезиса здесь выступает сугубо рациональный подход классицистов; антитезис - интуитивно-чувственное восприятие романтиков: синтез - мудрость реализма, поверяющая живым чувством рациональную схему.

Обнаружить эту триаду, столь явственно и с такой четкой периодичностью прослеживаемую в веках, гораздо легче, чем объяснить, почему она действует именно так, в такой последовательности. Вот моя точка зрения на это.

Процесс познания как неотъемлемая часть творческого процесса имеет общие с ним социальные границы. Тот же самый класс, для которого и в недрах которого творят авторы "признанной" литературы, является хранителем интеллектуальных традиций.

Интеллектуальная традиция - это отнюдь не сумма знаний и навыков, приемов мышления. Это, прежде всего, отношение к данным знаниям, навыкам, приемам. Сумма знаний может расти, приемы мышления - изощряться, а между тем доверие к ним - стремительно падать. Авторитет ученого в самом просвещенном обществе может оказаться крайне низок; и даже более того: общество сегодня может насмехаться над ученым, хотя еще вчера возлагало на его квалификацию все надежды.

Мне кажется, все дело здесь в том, что для человека, стоящего в самом начале пути умственного развития, естественна оптимистическая вера во всемогущество мысли. Точно также обстоит- дело и с целым классом-неофитом, только что выскочившим из тьмы полного невежества (как, например, русское дворянство начала XVIII века -- едва ли не самый серый слой страны) и начавшим, презрев культуру и науку побежденных предшественников, создавать собственную систему умственных координат.

Изучая русскую литературу XVIII века, я не уставал удивляться и даже был поражен тем, какое чрезмерное значение придавали писатели и поэты того времени печатному слову. Собственно, почти вся поэзия классицизма есть не что иное, как тезисы, положенные на размер и снабженные рифмой. "И мысли, как из лука стрелы, летят друг за другом во слог", - четко определил Василий Петров значение и назначение творческого порыва поэта-классициста, А проза! Она вся нашпигована всевозможными рацеями, вся пропитана убеждением в том, что читатель немедленно начнет строить жизнь по рецептам автора. Такое убеждение нельзя позаимствовать, нельзя сымитировать: это было живое чувство, вдохновлявшее писателей.

Прошло не так уж много лет, и мы получили тютчевское: "Мысль изреченная есть ложь". В чем же дело? Почему так низко упал престиж слова-логоса?

Да именно потому, что рациональное, умопостигаемое вовсе не охватывает ни всех тайн, ни просто всех проявлений человеческой жизни. И мыслящий тростник, надломившись в попытках постичь самого себя, поступает с негодным инструментом, как мартышка с очками.

Так на смену попыткам с помощью логарифмической линейки разобраться в самых сложных вещах приходит преувеличенное убеждение в бессилии разума. Отсюда - попытка обратиться к иным средствам познания - чувству и интуиции. Подобный шаг необходим, но он несет с собой не только приобретения, а еще и потери, преодолеваемые только следующим шагом познающего субъекта, когда, взяв в руки два костыля - разум и чувство, - он перестает хромать на обе ноги. Сказанное верно в отношении человека, но оно верно и в отношении "общества" - этого скопления людей, более или менее одинаково развитых.

Таковы печальные наблюдения, показывающие, что наиболее ясное понимание жизни приходит к людям как раз накануне сметающей их социальной революции.

Каждая смена общественно-экономических формаций неизбежно сопровождается сменой формаций общественно-культурных. Спираль развития литературы и искусства начинает при этом новый виток. Выглянув на эту спираль "в разрезе", мы обнаружим в нижней точке каждого витка - идейно-художественные принципы "классицизма", в средней - "романтизма", в верхней - "реализма". За время, ушедшее на переход от нижней точки до верхней, определяющий культурный процесс социальный класс успевает сменить предыдущий и созреть для гибели. С приходом нового такого класса все начинается сначала, Виток следует за витком. Но бесконечна ли спираль?

- Никаких я ваших стихов не читал!" - нервно воскликнул посетитель.
- А как же вы говорите?
- Ну, что ж тут такого, - ответил гость, - как будто я других не читал?

М.Булгаков

Такая длинная и занудная преамбула заставляет зевнуть и спросить: ну, а при чем тут куртуазные маньеристы? А вот при чем.

Куртуазные маньеристы, по логике вещей, должны были бы сыграть в русском необуржуазном обществе роль "сентименталистов" и "романтиков". Они и играют ее довольно точно. Но именно "играют".

Их творчество, блистательно пародийное и самопародийное, ироничное и самоироничное, переполнено литературными знаками-реминисценциями, указывающими читателю на прямых литпредков от Муравьева до Северянина. (Кое-кто из критиков уже попался на эту удочку.)

Но зачем же пародия? К чему ирония? Почему бы, как это делали предшественники, вплоть до Асадова и Вознесенского, не заговорить о чувствах всерьез?

Да потому, что этого больше делать в литературе нельзя. И вообще ни о чем всерьез писать в литературе нельзя. Потому что литературе пришел пиздец.

Подобные заявления звучали и раньше, но были чуть преждевременны. А на этот раз - без ошибки. Спираль закончилась, и ее последний виток подрагивает в пустоте.

Потому, что литература исчерпала свои возможности как средства познания мира и человека. Она не в силах сегодня конкурировать с наукой: историей, психологией, социологией, физикой и т. п. Сегодня мы не пойдем к литературному источнику с вопросами: как жить, как общаться, каким быть, что есть жизнь и человек. И сегодняшний литератор ни на что нам уже не откроет глаза. Ни сенсаций, ни откровений от литературы ждать не стоит: их не будет.

Когда я говорю "мы", "нам", это не означает, разумеется, что мир не набит битком людьми, которые именно и только в литературе черпают все необходимые понятия. И чем примитивнее литературный источник, тем шире у него аудитория. Как писал Карамзин: "Кто пленяется "Нещастным Никанором", тот стоит на лестнице умственного образования еще ниже его создателя, и хорошо делает, что читает сей роман, ибо чему-нибудь да научается в мыслях или их выражении... Надобно каждому чего-нибудь поближе: одному Жан-Жака, а другому - Никанора". Но реальность нашего времени состоит в том, что на место Никанора переместился, пожалуй, сам Жан-Жак, на месте которого сегодня - пусто. И пусто будет завтра. И послезавтра. Ибо, как замечено выше, литературе больше нечего сказать: средства исчерпаны. Банкротство налицо.

Музыка и изобразительное искусство уже пережили это банкротство - каждый в свою очередь. Вынужденный разрыв, разъединение двуединой рационально-эмоциональной сущности искусства привели к тому, что художники и музыканты вот уже почти сто лет как пошли по двум путям.

Одни, обрядившись в мантию философов, взялись создавать "свои миры", одни хлеще и заумнее другого, как будто в мире нет дел поважнее, чем разглядывать квази-ребусы этих "учителей жизни". Подобные претензии не к лицу художникам и ничего, кроме сарказма, не могут вызвать у человека мыслящего. Кардинал Ришелье когда-то заметил, что, хотя глаз человека - есть подлинное его украшение, зеркало света и величайшее благо, но вид человека, с ног до головы покрытого глазами, был бы чудовищно омерзителен. Между тем, вся история "серьезных" музыки и живописи XX века являет нам именно такое зрелище.

Другие мастера, то ли не чувствуя в себе сил на подобное "духовное дерзание", то ли понимая всю нелепость претензий современного художника на роль ментора, выкинули вовсе всякую идею из своих мастерских. Они обратились, минуя наш рассудок, минуя кору головного мозга, - непосредственно к подкорке, к эмоциям, в том числе самым потаенным, доступ к которым открывают яростные сочетания цветов, душераздирающие диссонансы и безумные децибелы: то есть цвето-звуковая агрессия, эмоциональный наркотический штурм. Все это, вместе взятое, известно под именем "авангардизма". Литература как вербальный, а значит, наиболее рациональный вид творчества, которому доступно уловить и сконструировать наиболее тонкие душевные и умственные движения, продержалась под натиском позитивных знаний дольше своих собратий. Но и до нее дошла очередь. Агония началась еще до первой мировой войны. Тогда авангардизм мог показаться явлением нового, искусством будущего. Сегодня кроме скуки и тоски, возникающих у всякого нормального человека В обществе покойника, он уже ничего не вызывает. Финита ля конец. Но до сих пор авангардизм тек у нас тонкой струйкой в берегах изживающего себя традиционного искусства. А теперь следует ждать - и это уже происходит - что одни литераторы поголовно задрапируются в одежды мыслителей, другие - так же поголовно начнут хорошо выверенными тематическими и эстетическими дерзостями щипать наши беззащитные нервишки, жадно лапать нашу центральную нервную систему, Экая гнусность, право! Скучно. Пошло. Не нужно.

И только шутка куртуазных маньеристов, шутка, пропитанная иронией и самоиронией, шутка, рассчитанная на умных людей, шутка, игриво забивающая кол в могилу попахивающей современной литературы, - вот что еще может быть мило сердцу искушенного читателя. Таков венец истории мировой литературы.

"Шутить! И век шутить! Как вас на это станет?" ---- шипят на маньеристов шестидесятники. Не верьте этому шипу. Это лишь голос классовой ненависти, которым говорят пережившие свое время прогрессивные бюрократические интеллигенты, завтрашние безработные, адепты соцреалистического реализма. А что им еще остается?

Ха-ха-ха-ха! Можно подумать, что уж присяжным-то ученым мы непременно поверим во всем и разрешим с их помощью все наши сомнения и проблемы. Черта с два!

Вся философия преждебывших поколений очень жидко обделалась в XX веке: она ни от чего не спасла человека, не помогла ему, не поддержала его ни в чем и ничего не объяснила. А ведь философия - наука наук, их синтез!

Чудовищный крах мыслящего тростника, произошедший благодаря величайшим учителям человечества - Гитлеру и Сталину в Европе, Мао и Пол Поту в Азии - заставил пересмотреть весь традиционный набор проблем и по- новому поставить задачу осмысления жизни, Собственно, главной проблемой личности стал поиск достойной внимания проблемы личности.

Одна за другой с лысеющего одуванчика мировой мысли отлетают пушинки традиционных проблем, столько крови попортивших легионам поколений. (Я, разумеется, опять-таки не имею в виду учащуюся молодежь и природных недоумков: проблемы рождаются для них ежесекундно.)

Религия, Бог? А не ебёт! Если Бог и есть, Он не вмешивается в людские дела. И нам, следовательно, не должно быть до Него дела. К тому же божественная мораль слишком явно несопоставима с человеческой: они, как евклидовские параллели, не пересекаются в этом мире.

Смерть, загробная жизнь? Да не ебёт же! Душа без тела - это уже не "я". "Я" исчезает, претворяется во что-то иное, до чего "мне", в сущности, мало дела. (Это в том случае, если душа и впрямь бессмертна.) У того света, если он есть, своя логика, своя мораль, свои ценности, свои измерения. Мы ничего о них не знаем и знать не можем. И в этом смысле прав Эпикур, говоривший: "Когда есть мы, нет смерти. Когда есть смерть - нет нас".

Мораль? Проверили, выяснили: ад и рай тут не при чем, равно как и религиозные заповеди. Общество, отвергающее традиционную мораль, обречено на гибель: факт, доказанный экспериментально. Необходимость морали диктуется не божественным постановлением, а общественным инстинктом самосохранения. Никакой мистики. Никаких проблем, кроме полицейских.

Секс? Проблемы есть, но чисто практического, не умозрительного свойства: гигиена и религиозный атавизм, закрепившийся в институте моногамного брака. Решать тут не философам, а врачам и юристам.

Смысл жизни? Не валяйте дурака: разве может быть один на всех смысл жизни, кроме биологического - выжить самому и обеспечить жизнеспособное потомство? А в остальном всяк волен выбирать: твоя жизнь, твой будет и смысл.

Ну, и так далее. Двадцать первый век, несомненно, войдет в историю как век полного развенчания многочисленных универсумов, абсолютов и абстракций. Век крушения всех утопий - от религиозной до коммунистической. И век неслыханного безразличия ко всем так называемым "проблемам",

Кроме, пожалуй, лишь двух: любви и красоты. Собственно, проблема одна: любовь. Ибо без любви к прекрасному не возникнет и представления о красоте.

Да, любовь есть величайшая проблема и единственная достойная тема для пера литератора. Только любовь привязывает нас к жизни, придает содержание нашему существованию, оправдывает наши беды и тяготы. Только любовь - неважно к чему: к женщинам, детям, гравюрам, трем апельсинам... Мы продолжаем жить только в силу любви к кому-то или чему-то.

Любовь и красота. Это не просто высшие: это единственные подлинные ценности.

Так прозревал кое-кто и в прежние времена. Сошлюсь опять на Пушкина:

Не думаю, чтобы вышеизложенная ясная и понятная истина была так же, как Пушкину, ясна и понятна миллионам. Отнюдь нет. Как раз наоборот. Подавляющее большинство о ней и не задумывается. Именно поэтому блажен, кто не слишком поздно осознал, что все - мура, кроме любви и красоты.

Но поистине блаженнейше гениален н гениальнейше блажен тот, кто в молодые годы решительно сделал любовь и красоту целью, кумиром и главным делом жизни и творчества. Так поступили куртуазные маньеристы.

Их сборник "Волшебный яд любви" (стихи плюс манифест) - долгожданное знамение новой эпохи понимания. Этим сборником пятеро поэтов заявили и расписались; конец всему - литературе, философии, религиозному сознанию, политическим спекуляциям. Пришло время освободиться от суетности преждебывшего мира. Как он нам осточертел! Как сладко скинуть с плеч его наследие, отряхнуть его прах с ног, забыть о сорока годах блуждания в пустыне! Нет бога, кроме Эрота, и мы пророки его!

Властители дум преждебывшего мира немедленно лягнули моих героев: "Пусть там, у вас, где-то внизу, где вы все еще ищете свою проклятую правду в потемках, ужас и отчаянье, - а мы будем петь, играть и наслаждаться", - саркастически откомментировала идею сборника одна премудрая критикесса. Но ужас и отчаянье - у мудаков, уважаемая, к тому же расслабленных христианством до невозможности покончить счеты с жизнью. А у нас, давно все понявших, - любовь, красота и... да, игра! Присоединяйтесь, если сможете.

Конечно, книги маньеристов - оплеуха Добролюбовым всех времен. Помните, у Некрасова: "Суров ты был, ты в молодые годы учил рассудку страсти подчинять", - какой фантастический идиот!! Но суть куртуазного маньеризма вовсе не в том, чтобы дразнить или лупцевать добролюбовых ³. Это побочный эффект.

И уж конечно не в том, чтобы пародировать или реанимировать симпатичнейших предшественников.

Поставив в центр своего внимания любовь par exellence, маньеристы одновременно решают сложнейшие задачи как мировоззренческого, так и чисто художественного характера. И решают их, как уже говорилось, эпохальным образом.

В этой связи уместно вспомнить старый анекдот. Королева призывает в свои покои приглянувшегося ей лицедея и просит продемонстрировать, каков был в любви Анри Четвертый. Актер добросовестно исполняет просьбу. На следующий раз ее величество хочет испытать на себе силу чувств Луи Четырнадцатого. Артист н тут не уронил профессиональную честь. В дальнейшем ему приходится играть в королевской постели роли Наполеона, Александра Македонского etc. Наконец, плененная его исполнительским искусством, мадам в одно из посещений дает ему волю любить на собственный вкус" И тут обнаруживается, что оный лицедей - природный импотент, но всегда умеет войти в роль благодаря системе Станиславского.

Укажу на второй смысл в этом анекдоте, не сразу заметный: ведь как бы там ни было, но любовь долгое время царила в августейшей спальне, и королева была счастлива. Значение этих обстоятельств нельзя недооценивать, И если любовь торжествует благодаря искусству, то не да здравствует ли такое искусство?

Обращая на это внимание, я вовсе не хочу сказать, что маньеристы не способны любить сами по себе, что это лишь литературная поза. Если бы я так думал, у меня не повернулся бы язык назвать их избранниками. Но чрезвычайная сложность их положения в том, чтобы не затеряться на столь проторенном пути.

Нас трудно удивить, ведь в мире литературы все уже было. Вся красота, вся любовь, всё отчаянье, все муки - все это было, было, было,,. И если что и изумляет, так это готовность избранных вновь любить, мучиться и пьянеть от красоты --- как в первый раз! О, избранные! Когда мы любим - в ответ аккордам наших душ резонирует весь безбрежный океан любви былых времен - от Архилоха до Генри Миллера, от Дафниса и Хлои до Гумберта и Лолиты.

Есть только два рода подлинных художников - художники
примитива и художники упадка. Все остальные не в счёт.

Мы с полной неизбежностью уже подошли к порогу, за которым для современного творца есть лишь два пути.

Во-первых, не тратя времени на знакомство с предшественниками, как можно скорее создать "свой мир" и прославиться. По этому пути идет у нас 99,9% всех участников процесса, благодаря чему их полудевственные мозги непрерывно одаряют нас потоком новоизобретенных велосипедов. Чудовищная необразованность наших творцов, помноженная на самомнение интеллигентов первого поколения, ничего другого создать не может. Смешны их претензии занять нас новой философией мира. Еще смешнее претензии занять нас собой.

Во-вторых, можно, окинув взглядом историю эстетического, убедиться, что единственное оставшееся на сегодня поприще - это интерпретация известных тем с помощью известного набора художественных средств. Иными словами, можно создать добротный велосипед: без идиотских замашек на новизну, но безупречный по качеству и отделанный на самый изысканный вкус. Это трудный путь избранных, путь, требующий смирения, преклонения перед Культурой, напряженного духовного поиска, виртуозного владения ремеслом, подлинной искры божьей, без коей нет настоящего творчества, гордого и печального сознания своего избранничества и... иронии. Ибо без этой спасительной иронии прирожденному творцу не вынести очевидного факта: искусство отныне существует лишь в прошлом.

Выше говорилось о том, что отмирание искусства вызвано его исчерпанностью как средства познания, то есть крахом в области содержания. По мере того, как приближалась эта катастрофа, в области выразительных средств назревал свой крах: "кризис перепроизводства". Благодаря все более тесному взаимопроникновению разных по времени и происхождению культур, благодаря обвальному росту интеллигенции, благодаря революции в системе информации, - эстетическое сознание как современного творца, так и современной аудитории поневоле чрезвычайно эклектично. Художник еще может создать красивую вещь: но он уже не может и никогда не сможет создать полностью оригинальную художественную ценность. Мало-мальски внимательный взгляд тут же, навскидку, распознает в ней пару-другую реминисценций. И самое умное - эти реминисценции акцентировать: "Стяжал и за грех не считаю".

Процесс запредельного насыщения палитры художественных средств шел исподволь в течение тысячелетий. При этом в одних регионах развитие шло непрерывно, формировались традиции, а в других - целые культурные пласты оказывались частично уничтоженными или "законсервированными" (например, шумеро-аккадская, этрусская, ацтекская культуры). Но, по мере того, как европейский капитализм открывал и завоевывал мир, культуры разных регионов и эпох стали втягиваться в одну гигантскую воронку человеческого восприятия, обернувшегося в конце концов всеприятием. А там и ассимиляцией культур, вплоть до прямого подражания. Так дельфтский фаянс уже в XVII в. имитирует китайский фарфор, так искусство импрессионистов впитывает в себя элементы и принципы культур Дальнего Востока, так художники ⁴ стиля "модерн" воскрешают образы и орнаменты Древнего Египта, а мирискусники - "галантный век".

Что же говорить о наших днях? Если импрессионисты, скажем, переварили искусство Китая и Японии, то уже следующее поколение, переваривая импрессионистов, неизбежно и автоматически включает в "химию" своих произведений элементы дальневосточной культуры, А ныне - волей-неволей - помимо импрессионистов художественное мышление адаптирует и постимпрессионистов, и вообще всех предшественников в чистом или опосредованном виде.

В результате подобной перезрелости культуры, возникает сложный мир сознательной и несознательной не "вторичности" даже, а "десяти-", "сторичности", неостановимая круговерть реминисценций. Дергаем за одну струну, а отзывается мощный, не всегда стройный аккорд.

Итак, современное культурное сознание - грандиозный коктейль, всемирная полифония. Система зеркал, бесконечно отражающая самое себя. Такова объективная картина.

Эту картину вполне сознательно отображают в своем творчестве куртуазные маньеристы, тем самым ярко и современно проявляя свою гениальность.

Более того. Поскольку море культурного коктейля предлагает нам богатый состав реминисценции, постольку именно выбор художника позволяет судить о его вкусовой одаренности.

Кому подражать? Кого, осовременив, заново увековечить в своем творчестве? ⁵

Эти вопросы вновь возвращают нас к исторической спирали вкуса. На какую же эстетическую систему нацелит свой глаз просвещенный художник наших дней, обладающий свободой выбора? Кем ему стать: классицистом, сентименталистом, романтиком, реалистом?

Несомненно, зрелый, неученический вкус откажется от классицизма с его весьма примитивной идеологией и нормативной эстетикой. Хотя и это направление, особенно в архитектуре, дало нам произведения, совершенные в своем роде, как может быть совершенным лучший экземпляр какого-нибудь не слишком близкого людям существа.

По должном размышлении откажемся мы и от реализма, как ни восхитительны порой реалистические произведения былых времен. Но недаром реализм каждый раз венчает собой очередной виток спирали; за ним нет ничего, кроме жизни, а значит ничего, кроме смерти искусства. Недаром все крупные русские реалисты норовили сделать следующий шаг и, сойдя со стези беллетристики, заделаться историками и философами, чтобы в упор рассматривать жизнь.

Я далек от того, чтобы бросить камень в реалистов: в конце концов, адекватно воспроизвести картину мира - эта задача по плечу лишь людям благородным, великодушным и любознательным. "Не то, что мните вы, природа: не слепок, не бездушный лик. В ней есть душа, в ней есть свобода, в ней есть любовь, в ней есть язык", - верно сказал Тютчев. Так почему бы и не отразить природу, как она есть?

Но в таком случае, не лучше ли просто пожить самим, как следует, чем читать, а тем более писать реалистические произведения о жизни других?

И согласитесь, что "отражать" и "постигать" -- это куда менее творческое занятие, чем "воображать" и "сочинять". А кто же может в этом деле потягаться с сентименталистами и романтиками? Замечу в скобках, что наиболее образованные и тонкие художники XX века, возведшие реминисценцию в ранг основного творческого принципа, без колебаний выбрали: мирискусники - рококо, Дали - барокко.

Да, уж если сознательно выбирать себе направление и стиль (а сегодня мы можем себе это позволить), то самым свободным, самым художественным, самым интересным, самым человечным и привлекательным следует считать "сентиментальное" и "романтическое" направления. Уж если играть, то только в это!

Итак, перефразируя Шекспира, - "замкнулась связь времен"! Маньеризм и барокко XVI-XVII вв. - рококо XVIII в. - романтизм XIX в. - модерн XX в. - куртуазный маньеризм: так выглядит эстетическая цепь, состоящая из наиболее ценных звеньев искусства и литературы.

В этой связи, говоря о гениальности куртуазных маньеристов, выбравших именно то направление, какое нужно, следует ставить вопрос о необходимости и свободе подобного выбора. С одной стороны, факт появления куртуазных маньеристов в соответствующей точке вкусовой спирали не раньше и не позже положенного времени говорит о детерминированности, исторической заданности этого явления. С другой стороны, перед нами отнюдь не спонтанный, а вполне сознательный выбор: он не только продемонстрирован, но и декларирован. Приходится понимать дело так, что наши поэты хорошо прицелились и попали в "десятку".

³ Не случайно маньеристы никогда не отвечают своим недалёким оппонентам

⁴ И литераторы этого времени тоже: ср. у Брюсова; "Близ медлительного Нила, там, где озеро Мерида, в царстве пламенного Ра ты давно меня любила, как Озириса Изида, друг, царица и сестра..."

⁵ Так С. Дали увековечил, например, Рафаэля, Леонардо, Веласкеса.

	баннер
ОКМ.ru вадим степанцов :: дмитрий быков :: александр скиба :: александр вулых Внимание: в настояшей версии сайта может присутствовать ненормативная лексика. Copyright ОКМ © 2001-2012 Хостинг и Поддержка Ssmith, Движок: Sir Serge.

Данное эссе опубликовано в "Красной книге маркизы"